«А у вас нет другого глобуса?»

11 июня | 2026

Ученые в эмиграции: между транснациональными репрессиями и коллективной подозрительностью

Дмитрий Дубровский

Фото: Проблема академических беженцев состоит не только в выборе новой страны, но и в отсутствии пространства, где их академический статус может быть восстановлен без дополнительных подозрений. Photo by Kelly Sikkema on Unsplash

Существует старый советский анекдот: еврей, много лет добивавшийся разрешения на выезд из СССР, наконец оказывается в КГБ, где ему показывают глобус и говорят: «Надоели вы нам, Рабинович. Выбирайте любую страну и уезжайте». Он долго рассматривает глобус, выбирая страну для отъезда, а затем спрашивает: «А у вас нет другого?»

Этот анекдот довольно точно передаёт положение многих учёных, вынужденных покинуть авторитарные режимы – особенно те, которые в мире считаются наиболее опасными.

Формально перед ними открывается мир академической мобильности, программ поддержки и международной солидарности. На практике оказывается, что подходящего места на этом глобусе может не быть.

Исход из нацистской Германии

Нарушения академической свободы в авторитарных и репрессивных государствах часто ведут к эмиграции учёных. Одим из наиболее известных примеров – исход исследователей из нацистской Германии.

При этом в странах, которые боролись с нацизмом, именно гражданство нацистской Германии становилось основанием не только считать беженцев – включая евреев — «гражданами вражеской страны» (enemy aliens), но и зачастую заключать их в лагеря для интернированных. Одновременно, секретность ограничивала граждан этих стран в научной работе, даже направленной очевидно против нацистов. Так, немецкие физики-антифашисты Otto Frisch и Rudolf Peierls долго не могли начать работу над секретными проектами, поскольку не могли пройти проверку на секретность.

Обнаружение советского агента в рядах немецких физиков, работавших над американской атомной бомбой, — им оказался Клаус Фухс – сильно ударило по всем ученым-беженцам. Им часто отказывали в возможности работать только на основании происхождения и страны исхода.

Академическое беженство сегодня

Прошло много времени, но общая ситуация, кажется, не поменялась.

Академическое беженство направлено в демократические страны, где изгнанные учёные рассчитывают продолжить преподавание и исследования. Однако именно эти страны – как и прежде – становятся пространством нового напряжения.

С одной стороны, университеты и исследовательские центры демонстрируют солидарность с академиками в изгнании, создают специальные программы поддержки, предлагают временные позиции и гранты.

С другой — те же самые институты всё чаще действуют в логике безопасности, санкций и политической ответственности, особенно когда речь идёт о выходцах из стран, воспринимаемых как «опасные» или «токсичные». Если раньше это были коммунистические страны, то теперь это и Иран, и Беларусь, и Куба, и Венесуэла, и Россия.

В пограничном состоянии

Положение академических беженцев определяется не только глобальными академическими иерархиями, но и новой конфигурацией санкций, политик безопасности и того, что можно назвать академическим оверкомплаенсом (overcompliance), «чрезмерной осторожностью».

Под этим понимаются чрезмерные ограничения, которые не всегда прямо вытекают из закона или формальных санкций. Их вводят университеты, фонды, редакции или отдельные организаторы из-за правовой неопределённости, репутационных рисков или морально-политического давления. В результате учёные надолго оказываются в пограничном состоянии, состоянии лиминальности: формально они включены в европейскую академическую среду, но структурно остаются в ней маргинализованными.

Три стадии эмиграции

Современные исследования подходят к эмиграции как к состоянию лиминальности – в духе концепций ван Геннепа и Виктора Тернера.

Применяя схему ван Геннепа к эмиграции ученых, можно выделить три стадии:

отделение от прежнего социального порядка,
лиминальность как лишение предыдущих социальных признаков,
реинтгерация с новым набором социальных признаков.

В случае академического изгнания первая стадия — отделение — часто происходит насильственно: через репрессии, увольнение, угрозу уголовного преследования или моральную невозможность продолжать работать в стране, ведущей агрессивную войну.

Однако последующая стадия включения в новую академическую систему оказывается неполной, лиминальность становится постоянной. Учёный теряет значительную часть прежнего символического капитала: курсы, публикации на национальном языке, публичные лекции, институциональные заслуги и академическая репутация часто становятся невидимыми или обесцениваются за пределами страны происхождения.

В этом смысле академическая эмиграция может переживаться как «академическая смерть» — прекращение прежнего существования в качестве признанного академического субъекта.

Возможность «возродиться» в новой системе существует, но она крайне неравномерна. У учёных, уже встроенных в англоязычные сети, публиковавшихся в ведущих международных журналах и имевших дипломы престижных западных университетов, значительно больше шансов на успешную интеграцию в новую академическую среду.

Напротив, исследователи из региональных университетов, работавшие прежде всего в национальных академических традициях, публиковавшиеся, в основном, на национальных языках, оказываются в гораздо более уязвимом положении.

Академический империализм

Эта ситуация демонстрирует еще и устойчивость академического империализма. Глобальный академический «центр» определяет стандарты, теории, язык публикаций и механизмы признания, тогда как «периферия» часто воспринимается как источник данных, кейсов и эмпирического материала, но не как равноправный производитель теории.

Вынужденная миграция усиливает эту зависимость. Учёные из России, Сирии, Украины, Турции, Ирана, Китая и стран Глобального Юга стремятся в европейские и североамериканские академические центры не просто ради физической безопасности, но и ради доступа к инфраструктуре, грантам, журналам и для легитимации.

Однако при переходе в этот центр они редко занимают равные позиции. Их чаще включают в проекты как экспертов, консультантов или поставщиков регионального знания, но значительно реже — как руководителей исследований или полноправных создателей академической повестки.

Даже программы академической солидарности, направленные на защиту академической свободы, воспроизводят те же иерархии. Они помогают – но одновременно оценивают академических беженцев по стандартам глобального центра.

Университеты предлагают защищённые позиции, однако эти позиции часто временные, нестабильные и не эквивалентные обычным академическим должностям. Поддержка оказывается одновременно гуманитарным жестом и способом получить гибкий академический труд. Отсюда возникает противоречие между логикой солидарности и логикой институционального использования.

«Высокорисковые» ученые

Особенно сложная ситуация у учёных из стран, которые в европейском дискурсе безопасности воспринимаются как «высокорисковые»: Ирана, Китая, России, Беларуси, Кубы, Венесуэлы и других.

Такие исследователи сталкиваются уже с двойным фильтром.

С одной стороны, как академические беженцы они уже включаются в неравную структуру академического империализма.
С другой — как граждане государств, подозреваемых в шпионаже, технологическом трансфере или политическом влиянии, они подпадают под дополнительные ограничения, связанные с research security, dual-use technologies и национальными интересами принимающих стран.

В технических и естественно-научных областях такие ограничения часто связаны с опасением передачи технологий двойного назначения. Пример – ограничение доступа иранских граждан к программам, связанным с ядерными и ракетными технологиями.

После 2022 года похожая логика во многих странах Евросоюза была распространена и на студентов из России и Беларуси.

В Чехии ограничения затронули программы в области ядерных технологий, кибербезопасности, искусственного интеллекта, авиации, космоса, передовых материалов и смежных направлений.

В Швейцарии выпускники российских университетов, попавших под санкции, сталкивались с дополнительными проверками или отказами при поступлении.

Формально такие меры объясняют санкциями и безопасностью, но на практике главным критерием часто становится гражданство или институциональная принадлежность. Это отмечают доклады многих стран и организаций в ООН, обращая внимание на нарушение права на исследования и образование в связи с санкциями.

Коллективная подозрительность

Именно здесь возникает третий слой — академический оверкомплаенс. Если санкции являются формальными юридическими ограничениями, а политики безопасности — институциональными мерами предотвращения рисков, то overcompliance действует в зоне неопределённости.

Университеты, фонды, конференции и журналы начинают ограничивать участие людей, которые прямо не подпадают под санкции. Это происходит, по-видимому, из страха нарушить зачастую размытые правила, из желания избежать скандала или из стремления продемонстрировать правильную моральную позицию.

В результате индивидуальная оценка заменяется коллективной подозрительностью: паспорт, диплом или прежняя связь с университетом подозрительной страны (Россия, Беларусь, Иран, Китай) превращаются в самостоятельный фактор риска для ученых, которые покинули эти страны, часто именно в результате репрессий или невозможности нормально работать.

Жертвы или представители агрессора?

В отношении российских учёных в изгнании эта логика особенно заметна. Они одновременно воспринимаются как жертвы репрессий – и как представители страны-агрессора.

В первые месяцы после полномасштабного вторжения России в Украину некоторые молодые исследователи сталкивались с отказами, прямо мотивированными их российским гражданством. Позднее такие практики стали менее явными, но не исчезли. Они проявляются в трудностях при подаче на гранты, участии в конференциях, публикациях и трудоустройстве.

Дополнительным фактором, которые, как в случае с Фухсом, сильно осложнили ситуацию с российскими учеными, стали случаи шпионажа, связанные с российскими гражданами или выходцами из России: например, дела российского шпиона Микушина в Тромсё, «журналиста» Давида Гонсалеса в Праге и бывшего профессора университета Тарту Вячеслава Морозова.

Эти случаи используются как аргумент в пользу обобщённой подозрительности по отношению ко всем гражданам «государства-агрессора».

Однако проблема состоит в том, что такие меры никогда не учитывают индивидуальные обстоятельства: антивоенную позицию, опыт преследования, невозможность возвращения или фактический разрыв с российскими государственными институтами. В результате повторяется история восьмидесятилетней давности – тех, кто бежал от путинского режима, «на всякий случай» воспринимают как угрозу безопасности. Парадоксально – но они же одновременно становятся и объектами академической помощи.

Это создает значительное напряжение между полюсом солидарности и политикой секьюритизации науки и высшего образования.

Без обсуждения

Особую трудность создаёт невозможность открыто обсуждать эти ограничения. Российские учёные в изгнании часто оказываются в ситуации «афонии» — неспособности говорить о собственных проблемах, не рискуя быть обвинёнными в преуменьшении трагедии украинской академии или в воспроизведении официального российского дискурса о «русофобии».

Попытки критически обсуждать чрезмерные ограничения нередко встречают агрессивную реакцию: «российские учёные не имеют права жаловаться, пока бомбят Украину».

Такая моральная рамка делает саму проблему академического оверкомплаенса почти непроизносимой. Даже прямые и ничем не обоснованные запреты на участие, например, в научных конференциях, научных проектах или грантовых заявках воспринимаются многими учеными в изгнании как само собой разумеющееся.

* * *

В итоге академические беженцы из стран, связанных с войной и авторитаризмом, оказываются в парадоксальной позиции. Они одновременно являются объектами академической солидарности – и академического исключения.

Политики, которые должны защищать демократические общества и поддерживать жертв агрессии, на практике могут воспроизводить механизмы коллективной ответственности, подрывающие саму идею академической свободы. Академическая свобода провозглашается универсальной ценностью, но в условиях войны и санкций начинает применяться избирательно — в зависимости от гражданства, институционального прошлого и предполагаемой политической лояльности.

Вопрос из советского анекдота — «А у вас нет другого глобуса?» — становится не шуткой, а описанием структурного кризиса современной академической мобильности. Проблема академических беженцев сегодня состоит не только в выборе новой страны, но и в отсутствии пространства, где их академический статус может быть восстановлен без дополнительных подозрений, условий и фильтров.