К чему приводит подавление академических свобод в социальных науках

Петр Торкановский

 

Фото: Подавление академических свобод может приводить к противоречивым последствиям. Photo by Susan Q Yin on Unsplash

 

Вертикальная система академических репрессий

Учёные, исследующие подавление академических свобод в России, часто рассматривают этот процесс с политических позиций. Согласно этой точке зрения, главный источник репрессий – государственная цензура.

Эта цензура может быть сфокусирована на научных и образовательных учреждениях, а может затрагивать академический мир по касательной — наравне с другими социальными институтами. Например, так называемый «закон о фейках» о российской армии, вероятно, в первую очередь был нацелен на журналистов и лидеров общественного мнения – но в итоге серьёзно повлиял и на академическую жизнь. В частности, он способствовал нарастающей атмосфере подозрительности в университетах: когда преподаватели опасаются доносов от студентов, а любые политизированные формы студенческого активизма жёстко подавляются.

Акцент на роль государства в формировании образовательной политики кажется закономерным в контексте более четырех лет полномасштабной войны в Украине, милитаризации образования и изоляционистского поворота российской науки. Этот подход отлично иллюстрирует вертикальную систему академических репрессий:

• политические решения влияют на администрации университетов,
• администрации цензурируют сотрудников,
• сотрудники — студентов.

В эту логику укладываются как формальные случаи нарушения академических свобод (например, запрет на сотрудничество с организациями, признанными «нежелательными», — с недавних пор в их число входят Йельский университет и Университет Калифорнии в Беркли), так и более неформальные случаи цензуры и самоцензуры (например, мягкая рекомендация отказаться от исследования сенситивных или политизированных тем).

 

Рутинное регулирование

Однако ограничение академических свобод не исчерпывается кейсами вертикальной цензуры. В частности, в социальных науках исследователи – и в особенности студенты – повседневно сталкиваются с рутинными и оттого менее заметными формами регулирования академической свободы.

Часто такое регулирование выстраивается вокруг проблемы демаркации: разграничения научного и ненаучного знания, важного и неважного, актуального и вредного. Сама по себе эта процедура не бесполезна — она позволяет выявлять лакуны и научные тренды, а главное — бороться с псевдо- или ненаучными подходами.

Проблема в том, что в России это разграничение часто определяется не столько международным научным консенсусом, сколько личными убеждениями старших академических сотрудников.

Для студентов это означает: выбор индивидуальной научной траектории во многом обуславливается личными ценностями конкретного научного руководителя. 

 

«Глобалисты и «локалисты»

В духе статьи Михаила Соколова «Источники академического локализма и глобализма в российской социологии» логично предположить, что в такой ситуации должны формироваться два крупных кластера:

• исследователей, преимущественно ориентирующихся на международную научную повестку («глобалистов»),
• учёных, приоритизирующих «полезность» исследования для национальных политических интересов («локалистов»).

Однако проводя интервью в рамках своего PhD-проекта, посвященного пара-академическому производству знания в российской философии и социальных науках, я обратил внимание на заметное сходство подходов к образованию в условно «прогрессивных» и «консервативных» академических средах*.

* Разделение на «прогрессивные» и «консервативные» академические сферы существенно упрощает картину научной жизни. Безусловно, в разных университетах встречаются люди как консервативных, так и более прогрессивных взглядов. Тем не менее, в контексте этой статьи мне кажется важным сконцентрироваться на преобладающих позициях в крупных университетах, обычно расположенных в городах-миллиониках, и менее популярных университетах.

 

Об интервью и респондентах

Целью моих интервью не было изучение академических свобод как таковое. Я также не претендую на исчерпывающее описание картины академической жизни в России — особенно на фоне радикальных изменений, последовавших за полномасштабным вторжением России в Украину. Тем не менее, комментарии моих респондентов представляются мне хорошим поводом для рефлексии об академической свободе, антропологии повседневной академической жизни и системах оценки научных работ в России 2010-х.

На момент подготовки материала я провёл 10 глубинных интервью с респондентами, учившимися и окончившими социологические или философские факультеты российских университетов в 2010-х годах. Все они имели опыт учёбы в «прогрессивных» столичных университетах. Трое респондентов имели опыт учёбы на разных направлениях (не считая социальных наук/философии), а двое из них также учились в других, региональных университетах, которые могут быть отнесены к числу «консервативных».

 

В условиях строгого регулирования

Мои респонденты, окончившие региональные, более консервативные университеты в 2010-х годах, закономерно сообщали о строгом регулировании научной жизни в вузах. Например, один из них рассказал, что в Новосибирском государственном университете (НГУ) студенты четко разделялись на тех, кто просто хотел получить диплом, и тех, кто хотел сделать академическую карьеру в университете.

Обычные студенты могли без особых проблем писать дипломные исследования на практически любые темы, даже политизированные. В свою очередь исследователи, желающие получить академические позиции, согласно комментарию респондента, сталкивались со строгим контролем. Научные руководители не только определяли подход к материалам, но и в одностороннем порядке назначали темы работ.

В результате многие молодые ученые оказывались перед развилкой:

• принять правила игры и следовать устаревшим, ещё советским подходам к науке в надежде, что патриархи возьмут тебя под крыло,
• или же пытаться поступать в такие места, как Шанинка, Европейский университет или Высшая школа экономики, где можно было рассчитывать на более открытые обсуждения исследований и большую академическую свободу.

 

Цензура в столичных вузах

Все респонденты осознавали неформальное деление вузов на консервативные региональные и более прогрессивные столичные.

Однако, как показали мои интервью, учёба в столичных вузах далеко не всегда гарантировала студентам бОльшую степень свободы от индоктринации – и в частности, свободы выбирать тему или объект исследования. Даже в «прогрессивных» университетах можно было столкнуться с подавлением академических свобод — при работе как с советским наследием, так и с современными научным подходами.

Например, респондент, учившийся в региональном украинском университете, а затем в Высшей школе экономики в Москве, рассказывал, что профессура философского факультета ВШЭ активно выступала против исследования определённых тем, в частности, советской философии.

«Как говорил Дугин про советскую философию, это все токсичные отходы. Радиоактивные. И наша профессура к этому так и относилась. Не читайте — это все зло, марксизм, это все ваша левацкая дребедень, которую читать не надо. Это вредно и опасно».

По словам респондента, даже его украинские преподаватели, многие из которых занимали довольно консервативные политические позиции, были более открыты к исследованиям советской философии и условно «левой» европейской философии XX века, чем профессора ВШЭ. В результате официально заниматься интересующей его темой в магистратуре и аспирантуре московского университета респондент не смог.

По словам другого респондента из Санкт-Петербурга, в 2010-х на научные интересы студентов и абитуриентов в Москве и Санкт-Петербурге влияли книги, выходившие в модных издательских домах, таких как Ad Marginem. Даже студенты без устоявшихся научных интересов знали, что читать Делёза, Беньямина, Фуко — престижно и модно.

В то же время академическая программа бакалавриата ВШЭ практически не предполагала изучения философии второй половины XX века. У студентов не было возможности читать именно те тексты, из-за которых многие поступали в университет. Вместо этого значительное время уделялось античной и русской философии.

Можно предположить, что работа по такому учебному плану — это следствие не столько «антисоветской» или «просоветской» позиции преподавателей конкретного университета, сколько необходимости соответствовать государственным стандартам. Более того, некоторые преподаватели могли даже помогать студентам, интересующимся темами, не охваченными официальной учебной программой. Тем не менее, как в региональных, так и в столичных вузах запросы студентов всегда оказывались вторичным фактором, мало влияющим на учебную программу — в отличие от позиции академических администраторов и профессоров.

Третий респондент столкнулся с цензурой уже на этапе защиты дипломной работы на факультете политологии ВШЭ. В своей ВКР он ссылался на тексты Делёза и Гваттари, а также на работы итальянских автономистов. Во время защиты он получил высший балл от рецензента и научного руководителя, но один из членов комиссии специально поставил двойку или единицу, чтобы диплом не получил высший балл (10 баллов, согласно системе ВШЭ).

Впоследствии во время неформального обсуждения защиты студент выяснил, что это было сделано специально, чтобы «левая, промарксистская работа» не получила десятку. Другие члены комиссии не стали спорить с этим подходом.

 

Последствия цензуры для студентов

Подавление академических свобод может приводить к противоречивым последствиям.

Вероятно, чаще всего оно приводит к разочарованию в академической среде и отказу от академической карьеры. В случае моих респондентов этого не произошло — давление среды не вытолкнуло их из академического мира, а заставило искать новые неортодоксальные способы занятия наукой (в том числе «назло» цензорам в университетах).

В частности, многие стали принимать участие в разнообразных пара-академических проектах, о некоторых из которых я уже писал в этом блоге. Другие же официально остались в академии — часто уже за пределами России.

Таким образом, российский опыт подтверждает, что последствием ограничения прав и возможностей студентов в социальных и философских науках может стать институциональная деградация академии. Многие студенты разочаруются в академической карьере и, в частности, в способности университетов защитить их академические свободы.

Однако есть и другой, побочный эффект. Деградация университетов не всегда будет свидетельствовать о сопоставимой по масштабу деградации науки в более широком смысле слова. Наоборот, исследователи могут более креативно подходить к научным практикам, экспериментируя, устанавливая контакты с зарубежными коллегами и работая с литературой самостоятельно, без институциональной поддержки университетов.

В случае моих респондентов, интерес «разочарованных» студентов к важным для них темам никуда не испарился, а просто вышел за рамки формальной «академии», конвертируясь в действительно свободные от цензуры низовые пара-академические инициативы.

 

Последствия для преподавателей

Симметричные позиции преподавателей по вопросу академических свобод оказались обусловлены не профессиональными принципами и даже не геополитическими предпочтениями или (не-)согласием с насаживаемой государством идеологией. Любопытным образом, одним из ключевых водоразделов стала позитивная или негативная оценка советского прошлого.

В современной российской академии это напоминает о важной роли культурного контекста – в частности постсоветской травмы, оказывающей влияние на российскую науку на разных, не всегда очевидных уровнях.

Один из самых распространённых аргументов, позволяющих преподавателям оправдывать ограничение академических свобод, — аргумент о политической природе определённых тем, идей или исследовательских подходов. В условиях растущей поляризации социальных наук аргумент о «политизированности» (и как следствие – ненаучности) всё чаще становится оружием, к которому как менеджеры, так и сами исследователи прибегают, когда им это выгодно.

В частности, российским академическим администраторам этот аргумент позволяет одной рукой цензурировать определённые подходы (например, гендерные исследования или современную историю), а другой — открывать новые, куда более политизированные программы (например, «вестернологию» Дугина или «Историю империи» от Константина Малофеева).

Российская наука в этом отношении не уникальна: аналогичную инструментализацию «политизированности» можно наблюдать и в евро-американской академической среде.

К примеру, власти США оправдывали масштабные сокращения финансирования университетов борьбой с «идеологизацией» и вредоносной и дискриминационной политикой Diversity, Equity, Inclusion (DEI). Эта борьба, помимо прочего, привела к массовым сокращениям преподавателей, в особенности начинающих академиков на временных контрактах. При этом многие из них являются иностранцами, чья возможность легально оставаться в США зависит от наличия работы.

Возникает вопрос: а что вообще может быть более идеологически мотивированным, чем запрет на исследование определённых тем, манипуляции с финансированием и запугивание преподавателей-мигрантов?

 

* * *

От противопоставления науки и политики не свободны не только государства или академические функционеры, но и сами преподаватели, которые навязывают студентам своё представление о природе научного знания. Даже самые прогрессивные из них могут пренебрежительно относиться к тем, кого они считают своими политическими оппонентами.

Конкуренция альтернативных подходов — признак здоровой демократии в науке. Но взаимные обвинения в ангажированности не имеют ничего общего ни с демократией, ни с наукой, ни с академическими свободами.

 

Петр Торкановский — журналист и социолог, аспирант (PhD-исследователь) Королевского колледжа Лондона