Мастер-фрейм для дисциплины или язык зависимости?

Андреа Асина

 

Фото: Понятие «суверенности» стало ключевым мемом государственной идеологии. Photo by Mick Haupt on Unsplash

 

В конце июня 2025 года в Санкт-Петербурге прошёл Первый социологический форум «Время перемен в России и в мире», организованный РАН и крупными государственными научными центрами. Среди его целей — концептуализация происходящих процессов, осмысление трансформаций современного общества в первой четверти XXI века и обновление задач социологической науки.

В ответ на этот запрос был предложен новый проект: «суверенная российская социология». Этот проект претендует на создание нового мастер-фрейма дисциплины, увязывающего «новую реальность» – «новую управляемость» – «новую роль социологии».

 

Форум как сцена для объявления «новой реальности»

Социологический форум – значимое событие профессиональной жизни социологического сообщества. Формат пленарного заседания предполагает формулировку основных концептуальных позиций, выносимых на обсуждение социологической общественности.

На пленарном заседании выступали представители социологической элиты, определяемой по «мягким креслам» – местам в профессионально-должностной иерархии. Это руководители академических социологических учреждений.

Особый предмет моего внимания – первый доклад пленарного заседания, прочитанный членом-корреспондентом проф. Горшковым М.К. (1950-2025), в котором ясно сформулирован тезис о «суверенной социологии». Этот доклад представляется крайне значимым: в нем автор пытается интегрировать в российский социологический дискурс понятие «суверенности», которое стало ключевым мемом государственной идеологии.

Отправной тезис — концепт «новой реальности». Она наступила; она определяется как результат действия прежде всего технологических и геополитических факторов. Именно они, по словам докладчика, оказались столь значимыми, что потребовали «военных действий, проведения специальной военной операции на Украине».

В этой же логике сформулирована «неотложная задача» государства — «реконцептуализация стратегии развития российского общества и выход на качественно новый уровень управляемости».

Социология встраивается в эту конструкцию не как автономный критический наблюдатель, а как важнейший ресурс государственной политики. От неё ожидают:

• «социологического обеспечения управления обществом»;
• диагностики ключевых черт «новой реальности»;
• выработки научно обоснованных решений для органов власти.

Социология описывается как «многодисциплинарная наука и валидный инструмент социальной диагностики», призванный оптимизировать «механизм управления» и формировать будущее, создавая образы и понятия, через которые массовые аудитории будут воспринимать происходящее.

Иными словами, задача социологии — снабдить правящий класс инструментами, которые способствуют управляемости. Так публично формулируется хорошо знакомый «новый контракт»: социология призвана участвовать в конструировании желательных для государства представлений о настоящем и будущем, быть неотъемлемым частью государственного идеологического аппарата.

 

Как конструируется образ «суверенной» социологии

Следующий шаг — осуществление проекта «суверенной российской социологии». Для его легитимации предлагается специфическая историческая интерпретация развития дисциплины.

• Досоветский период (вторая половина XIX – начала XX века) предстает как этап, когда российская социология была «одним из лидеров мирового социологического знания».
• Советский этап описывается как время фундаментальных теорий «социально справедливого будущего» и концепций мирного сосуществования суверенных государств.
• Постсоветский период характеризуется как эпоха эпигонства. Утверждается, что «сторонники рыночных идеалов и индивидуального успеха» превалировали в социальных науках, элиты ориентировались на копирование западных моделей развития, а социология превратилась в «поддакивающую науку», которую стали определять зарубежные стандарты и иностранные публикации.

Проблема формулируется не как дефицит институциональной автономии или ресурсной поддержки, а как чрезмерная зависимость от «чужих» критериев.

Логичный следующий ход — объявить, что подлинная суверенность российской социологии всегда была «обусловлена самобытными реалиями общества, укоренёнными в его культурном генотипе». И эту самобытность надо восстановить и укрепить.

Любопытно вспомнить, что в 90-е годы уже была сделана попытка отмежеваться от «западной» социологии по схожим лекалам. Однако эксперимент по конституированию особой науки «россиеведение» оказался бесплодным.

 

Три аргумента в пользу нового мастер-фрейма

Предложение «суверенной социологии» подаётся как мастер-фрейм — универсальная рамка, которая должна найти массовый позитивный отклик у представителей профессионального сообщества и администраторов социальной науки. В его поддержку мобилизуются три типа аргументов.

1. Аргумент подмены. Суверенность фактически отождествляется с самобытностью: своеобразием, специфичностью и самостоятельностью развития. Смысловой акцент политико-идеологического контекста (государственного обслуживания и контроля) переносится на культурный: «мы другие, поэтому и социология у нас должна быть особой».
2. Глобализационный аргумент. Проект вписывается в международные тренды борьбы с западной гегемонией в производстве социального знания и дискуссию об «индигенных социологиях». По сути, используется язык деколонизации знания, когда в роли «колонизатора» выступает западная академия, а в роли защищаемого объекта — не локальные – зачастую уязвимые – сообщества и их опыт, а государство и его научные институты.
3. Аргумент своевременности. Утверждается, что именно сейчас — в условиях «новой реальности» — особенно важно ответить на вопрос, в чём состоит самобытность российской социологии по сравнению с другими национальными социологиями и западными подходами. Суверенная социология объявляется главным ответом на «императив времени», а не одной из конкурирующих исследовательских программ.

В результате рамка выглядит одновременно и гибкой, и принудительной: речь как будто идёт лишь о признании специфики и задачах преодоления научной зависимости, но фактически задаётся норма — ориентироваться прежде всего на государственный запрос и некий «культурный генотип», а не на универсальные процедуры научной проверки знания и международный диалог.

 

Политический язык суверенитета и суверенизация знания

Термин «суверенитет» уже давно играет центральную роль в официальной политической риторике. С начала 2000-х годов он связывается с идеей «суверенной демократии», с акцентом на автономии России как «великой державы», освобождённой от внешнего контроля и обязательств. Этот идеологический мем соответствует политическим процессам автократии, репрессивным ограничениям гражданского общества, ужесточением регулирования публичной сферы, сужением пространства академической свободы.

В таком идеологическом контексте суверенность социологии перестаёт быть просто метафорой культурной специфики. Она становится элементом более общей тенденции — огосударствления социального знания (превращения его в инструмент государственных аппаратов) и работает на поддержание изоляционистских трендов и идеологический контроль. Международные связи, участие в глобальных научных дебатах, ориентация на «чужие» критерии качества начинают читаться как признаки небезопасности и нелояльности.

 

Воображаемые сценарии реализации суверенности

Как может выглядеть практическая реализация этого мастер-фрейма, если его подхватят социологические администраторы? В дискуссии просматриваются как минимум две возможные линии.

 

Первая — выработка показателей суверенности и их учет в рейтингах профессиональных достижений.

В этом сценарии «самобытность» превращается в управленческую метрику:

• доля отечественных публикаций,
• ссылок на исторические российские источники,
• дистанцирование от западных журналов и международных проектов,
• демонстративный отказ от тематики, которая может рассматриваться ка угроза суверенитету, понимаемому в том числе и в политическом смысле.

Возможно, вскоре «показатели суверенности» станут частью KPI для институтов и отдельных исследователей. Уже сегодня часть академического сообщества вынуждена отказаться от прежних международных связей, «самоочищаясь» от того, что может быть прочитано как зависимость от внешнего научного поля и его критериев.

 

Вторая — игнорирование претензии на мастер-фрейм.

Другая часть исследователей пытается продолжать профессиональную работу, минимизируя прямые отсылки к языку суверенности, но неизбежно учитывая режим цензуры. Такая позиция опирается на представления о том, что производство и обмен знаниями не сводимы к потокам товаров: блокировка академических связей и изоляционизм неизбежно ведут к отставанию, и теоретическому, и методологическому.

«Социология — не сыр»: её нельзя принудительно содержать в закрытом пространстве, не рискуя испортить продукт.

 

Суверенный сыр и импортозамещение в социальном знании

Поясним метафору сыра. Спустя годы после введения продуктовых санкций на прилавках российских магазинов появился «суверенный» голубой сыр российского производства, качественный – как утверждают потребители – и дорогой. Этот сыр — продукт импортозамещения и сделан, вероятно, по зарубежному рецепту, да еще с большой задержкой и по цене, превышающей некогда доступные импортные аналоги.  Социологический вывод истории про сыр – прозрачен.

• Суверенность этого продукта обманчива (т.к. опыт заимствован, а не создан с нуля);
• его производство носит догоняющий характер (отставленная реакция на санкции, а не результат собственного развития);
• продукт является элитарным (ограниченно доступен из-за дороговизны).

Используя эту метафору для прояснения нашего предмета, можно предположить: «суверенная социология», создаваемая в логике импортозамещения, рискует оказаться похожей на такой сыр — формально отечественной, но фактически зависимой от давно сложившихся международных практик производства знания, мало доступной для публичного обсуждения и маргинальной в контексте глобальной социологии.

 

Что наблюдать дальше

В истории российской социологии неоднократно возникали проекты иной «суверенности» — стремление к автономии от партийно-идеологического контроля, к профессионализации, к публичной ответственности, сопротивление «теоретической бедности». Сегодняшний проект «суверенной российской социологии» отличается тем, что он исходит не снизу, от профессионального сообщества, а сверху — от государственных институций, и предлагается как ответ на «императивы времени» в мягкой, но обязывающей версии: самобытность плюс ориентация на запрос авторитарного государства и задачи социального инжиниринга.

Выяснить дальнейшую судьбу претензии на мастер-фрейм суверенности, понять, что именно он принесёт дисциплине, можно будет только по практикам: по тому, как будут перераспределяться ресурсы, какие темы окажутся желательными или нежелательными, как будут работать механизмы допуска к публичности и международным форматам.

Задача исследовательского сообщества — не только фиксировать новый язык, но и анализировать его встроенность в реальные практики производства знания. От ответа на вопрос «как работает суверенность в науке?» будет зависеть и то, сохранит ли российская социология пространство профессиональной совести и автономного мышления — или окончательно превратится в один из инструментов управляемой «новой реальности».